Неточные совпадения
И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу. Как бы удивясь и
испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на нее; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак. Это было не то; он принял одно чувство
за другое. Это только значило, что та минута пришла.
Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих
за руки и минуты две молча всматривался то в ту, то в
другую. Мать
испугалась его взгляда. В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания чувство, но в то же время было что-то неподвижное, даже как будто безумное. Пульхерия Александровна заплакала.
Но люди, стоявшие прямо против фронта, все-таки
испугались, вся масса их опрокинулась глубоко назад, между ею и солдатами тотчас образовалось пространство шагов пять, гвардии унтер-офицер нерешительно поднял руку к шапке и грузно повалился под ноги солдатам, рядом с ним упало еще трое, из толпы тоже, один
за другим, вываливались люди.
— То-то и есть, что в уме… и в подлом уме, в таком же, как и вы, как и все эти… р-рожи! — обернулся он вдруг на публику. — Убили отца, а притворяются, что
испугались, — проскрежетал он с яростным презрением. —
Друг пред
другом кривляются. Лгуны! Все желают смерти отца. Один гад съедает
другую гадину… Не будь отцеубийства — все бы они рассердились и разошлись злые… Зрелищ! «Хлеба и зрелищ!» Впрочем, ведь и я хорош! Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради! — схватил он вдруг себя
за голову.
Не спится министерству; шепчется «первый» с вторым, «второй» — с
другом Гарибальди,
друг Гарибальди — с родственником Палмерстона, с лордом Шефсбюри и с еще большим его
другом Сили. Сили шепчется с оператором Фергуссоном…
Испугался Фергуссон, ничего не боявшийся,
за ближнего и пишет письмо
за письмом о болезни Гарибальди. Прочитавши их, еще больше хирурга
испугался Гладстон. Кто мог думать, какая пропасть любви и сострадания лежит иной раз под портфелем министра финансов?..
Едва он перешел на
другую сторону увала, как наткнулся на мертвого зверя. Весь бок у него был в червях. Дерсу сильно
испугался. Ведь тигр уходил, зачем он стрелял?.. Дерсу убежал. С той поры мысль, что он напрасно убил тигра, не давала ему покоя. Она преследовала его повсюду. Ему казалось, что рано или поздно он поплатится
за это и даже по ту сторону смерти должен дать ответ.
Стали мы наконец выходить из комнаты, я дверь нарочно отпертою и оставляю; он таки поколебался, хотел что-то сказать, вероятно,
за бумажник с такими деньгами
испугался, но ужасно вдруг рассердился и ничего не сказал-с; двух шагов по улице не прошли, он меня бросил и ушел в
другую сторону.
Не
испугаюсь и теперь, mais parlons d’autre chose [но поговорим о
другом (фр.).]… я, кажется, ужасных вещей наделал; вообразите, я отослал Дарье Павловне вчера письмо и… как я кляну себя
за это!
— Ну, кому надо! Да чего вы так
испугались, ведь у вас, Юлия Михайловна говорила, заготовляется всегда по нескольку списков, один
за границей у нотариуса,
другой в Петербурге, третий в Москве, потом в банк, что ли, отсылаете.
Она, с одной стороны,
испугалась за мужа, который пользовался дружбой прежнего губернатора, а с этим был только что не враг, но с
другой — глубоко обрадовалась в душе, что эта длинновязая губернаторша будет, наконец, сведена с своего престола.
—
Друг мой, — сказал я, подходя к ней, — не сердись
за это. Я потому запираю, что может кто-нибудь прийти. Ты же больная, пожалуй
испугаешься. Да и бог знает, кто еще придет; может быть, Бубнова вздумает прийти…
Прибежал в поле. Видит — люди пашут, боронят, косят, сено гребут. Знает, что необходимо сих людей в рудники заточить, а
за что и каким манером — не понимает. Вытаращил глаза, отнял у одного пахаря косулю и разбил вдребезги, но только что бросился к
другому, чтоб борону у него разнести, как все
испугались, и в одну минуту поле опустело. Тогда он разметал только что сметанный стог сена и убежал.
Вдруг в кустах, как раз против нашей лодки, раздался сильный шум. Таинственное животное, все время следившее
за нами, бросилось в чащу.
Испугалось ли оно, увидев людей, или почуяло оленя, не знаю. Изюбр шарахнулся из воды, и в это время Чжан-Бао спустил курок ружья. Грохот выстрела покрыл все
другие звуки, и сквозь отголосок эха мы все трое ясно услышали тоскливый крик оленя, чей-то яростный храп и удаляющийся треск сучьев. С песчаной отмели сорвались кулички и с жалобным писком стали летать над протокой.
И, как бы
испугавшись, что он долго заболтался с соседом, как бы опасаясь в самом деле не дожить до
другого удачного лова, Глеб принимался еще деятельнее
за промысел.
— Что мы любим
друг друга. Ее смущала мысль, что у нее была тайна от мужа и что он вас принимал, не зная вашего ухаживанья
за его свояченицей… Она
испугалась ответственности, которой могла подвергнуться, и доверила ему нашу тайну…
Из глаз Евсея, одна
за другой, покатились слёзы, он
испугался их, быстро вытер лицо пыльными руками и, полный тёмного страха, напряжённо стал разбирать книги.
В первую же минуту, убедившись в этом, Игорь почувствовал ледяной холод во всем теле. Он смертельно
испугался за своего
друга. Холодные мурашки забегали по спине и липкие капли пота внезапно выступили на лбу юноши… Что, если Мила умирает? Что, если шальная пуля сразила ее на смерть? Он по-прежнему чувствовал на своем плече заметно отяжелевшую головку девушки, и сердце его сжалось больнее…
В случае притравы успешной на
другой день после обеда, когда жар посвалит, охотник идет с ястребом в поле в сопровождении собаки, непременно хорошо дрессированной, то есть имеющей крепкую стойку и не гоняющейся
за взлетевшею птицею; последнее качество собаки необходимо, особенно для гнездаря, который еще не вловился: если собака кинется на него, когда он схватит перепелку и свалится с ней в траву, то ястреб
испугается, бросит свою добычу, и трудно будет поправить первое впечатление.
Он запыхался, не знал, что говорить; одною рукой держал ее
за руку, а
другою —
за синюю материю. А она не то
испугалась, не то удивилась и глядела на него большими глазами.
Одна
за другой вспоминались обиды, уводя человека куда-то мимо трактиров и винных лавок. Оклеивая всю жизнь темными пятнами, они вызывали подавляющее чувство физической тошноты, которое мешало думать и, незаметно для Вавилы, привело его к дому Волынки. Он даже
испугался, когда увидел себя под окном комнаты Тиунова, разинул рот, точно собираясь крикнуть, но вдруг решительно отворил калитку, шагнул и, увидев на дворе старуху-знахарку, сунул ей в руку целковый, приказав...
Оборванные, грязные, почесывающиеся, как в жестокой чесотке, заросшие волосами, худые и истощенные, потерявшие знакомое и привычное обличье, мы точно сейчас только,
за самоваром, увидели
друг друга — увидели и
испугались.
Еще на водопое, подшутив над стариком, она побежала вдоль по воде, притворилась, что
испугалась чего-то, храпнула и во все ноги понеслась в поле, так что Васька должен был скакать
за ней и
за другими, увязавшимися
за ней.
И, решив
испугаться, они один
за другим с веселым криком, точно потешаясь над доктором, не умеющим летать, несутся к верхушкам берез…
Но это не помогло ни ей, ни ему. Лёньке, глядя, как между её тонкими розовыми пальцами струились одна
за другой слезинки, стало тоже грустно и захотелось плакать. Он наклонился над нею и, осторожно подняв руку, чуть дотронулся до её волос, но тотчас же,
испугавшись своей смелости, отдёрнул руку прочь. Она всё плакала и ничего не говорила.
Испугался ли Семен Иванович чего, сон ли ему приснился такой, как потом Ремнев уверял, или был
другой какой грех — неизвестно; дело только в том, что хотя бы теперь сам экзекутор явился в квартире и лично
за вольнодумство, буянство и пьянство объявил бы абшид Семену Ивановичу, если б даже теперь в
другую дверь вошла какая ни есть попрошайка-салопница, под титулом золовки Семена Ивановича, если б даже Семен Иванович тотчас получил двести рублей награждения, или дом, наконец, загорелся и начала гореть голова на Семене Ивановиче, он, может быть, и пальцем не удостоил бы пошевелить теперь при подобных известиях.
Именно одно это мог бы сказать русский человек, в то время как и француз, и англичанин, и немец пустились бы на подробный отчет ощущений. Никто из наших поэтов не был еще так скуп на слова и выраженья, как Пушкин, так не смотрел осторожно
за самим собой, чтобы не сказать неумеренного и лишнего,
пугаясь приторности того и
другого.